Главная
страница 1
скачать файл





Борисав ( "Бора") Станкович – памятник во Вранье, на родине писателя, Сербия

БОРИСАВ СТАНКОВИЧ (1875 – 1927гг.)

Наиболее значительный сербский романист на переломе XIX – XX вв.



Перевод Л.Люличевой

НУШКА


Рассказ (1898 г.)
Наступил вечер. Можно, наконец, расслабиться, забыться в дремоте. А когда ночью вас разбудит месяц, упершийся прямо в лицо, вы затаитесь, сдерживая дыхание. Лежите и смотрите, смотрите… Море и земля – там все другое! И вы раскинулись на земле, свободно и доверчиво – как подле матери.

Но вот ударит дневной зной – и в дом не войти. Разве только забежать на минутку, чтобы вынести одежду для сна или приготовить пищу, все остальное – во дворе. А помните то ощущение, когда вечером польют двор, раскинут по земле циновки, матрасы, одеяла – вы лежите, а в воздухе пахнет прибитой водой пылью. В сиянии месяца чернеются старые, замшелые черепичные кровли домов. Вы тихо лежите, просто не смея вздохнуть. А если вдруг закашляетесь, вас охватывает страх, потому что мертвую тишину разорвет звук вашего кашель – и ничего больше. Вы зарываетесь головой в одеяло, вдыхаете запах свежевыстиранного белья, слушаете, как стрекочет сверчок в печке на кухне, из сада доносится шелест листьев, слышно, как прыгают по деревьям и кустам еще не угомонившиеся птицы. Капает вода с теплых камней колодца. А из цыганского квартала едва слышен пронзительный голос зурны, разносящийся далеко-далеко...


Сегодня воскресенье, а меня силком увели со свадьбы. Сосед Трайко женит сына-первенца. Его дом рядом с нашим. Отец и мать пошли туда на ужин, а меня отвели домой, чтобы не бросать одну Нушку, нашу гостью, которую мать привела в субботу еще с вечера. – С одной стороны, есть кому прибраться в доме, приготовить завтрак, пока мать и отец у сватов, а с другой – и Нушка развлечется, посмотрит из нашего сада на свадьбу, на хороводы, которые будут водить до утра.

И Нушка весь день глядела. Сгребла в кучу камни и пни, что нашла в саду, сложила, сколько надо было до высоты забора, встала на них и глазела. Плясунов было – тьма. Даже и я наплясался: я цеплялся к самым видным парням, они меня охотно брали в хоровод – конечно, не ради меня самого, а ради Нушки, чье белое круглое лицо сияло сквозь ветки и листья. А от нее самой виднелись только верхние половинки грудей, которыми она наслонялась на забор, отчего они приподнялись, развалились, а по ним разбегались густыми рядами нитки дукатов и монист. И так она смотрела из своего убежища на всех гостей сразу, никого не выделяя.

Ох, как это задевало парней! Особенно Младена, румяного, высокого юношу из их квартала, который пришел сюда ради нее и из кожи лез, водя хороводы и раздавая чаевые цыганам-музыкантам. И чтобы показать свою любовь к Нушке, он, начиная хоровод, не подпускал к себе ни одну девушку, а выбирал меня, ее родственника, … ведь я для него – почти Она. А Нушка на это только улыбалась, отводя взгляд.

Вот поэтому-то меня, когда настала ночь, силком увели в наш двор, замкнули ворота, а отец с матерью вернулись на свадьбу, оставив меня и Нушку спать. Поэтому я и злюсь – отшвыриваю орехи и каштаны, которыми Нушка меня потчует. Есть совсем не хочется.

Между тем, она полила двор, постелила одеяла и вынесла на подносе ужин. Но есть совсем не хотелось! Поднос с едой так и остался нетронутым.

А месяц в небе серебрится – прямо как растопленное олово! Тени от деревьев – огромные, мрачные, колышутся и ширятся. Со свадьбы, через сад, к нам пробивается слабый свет, теряющийся и ломающийся в ветвях и листьях. А там в разгаре ужин. Доносится стук тарелок, бокалов, посуды, льется тихая, но полная страсти севдалийская песня, наигрываемая музыкантами. Я чувствую, как над нами, в тускло освещенном воздухе, разлито что-то таинственное, дурманящее.

– Ужинай, Нушка!

Она взяла хлеб, медленно перебирала его пальцами, смяла в шарик. И вдруг вскочила – расстегивает жилетку, рубашку, вся разгоряченная, косы закинула за плечи.

– Жарко мне, – сказала отрывисто.

Я смотрю на нее и не узнаю... Я знал ее и до того, как мать привела ее к нам в гости, так ведь она – ну, чисто, вражина! После ужина, бывало, соберет вокруг себя девушек, а то и молодые женщины придут. Отец, как всегда, рано уйдет к себе спать, только мать останется. А они, плотно прикрыв ворота, завесят дыры в них, и давай плясать да петь. Чем не радость! Наряжаются в мужскую одежду, пугают друг дружку, валяются по траве в тени деревьев. А Нушка у них – заводила. Как распустит смоляные косы, вся распахнется и обнимет какую-нибудь из подруг, а особенно ту, которая боится тьмы и ночной сырости, утащит в сад… Носится там и напевает: «Повстанец турчанку сграбил да поскакал с нею в горы, а турчанка вырывается, да обнимает его, да лопочет:

– Ах, джан’м-джан‘м!»

«Ах, джан’м-джан‘м!» – и выскочит из сада, схватит поднос да пойдет, ударяя в него, как в бубен, извиваться, трястись всем телом в пляске. Косы хлещут ее по лицу, щеки горят, глаза сверкают, а она пляшет и поет…

Вот и сейчас она – сама не своя

– Что с тобой? – спрашиваю я. Но она и головы не поворачивает. Как будто не смеет посмотреть на меня. Только расстегивается, обмахивается, задирает рукава рубашки, а взгляд какой-то чудной, нежный… А месяц в небе трепещет. Во всем дворе освещено только то место, где мы сидим, все остальное скрывают тени, отбрасываемые деревьями.

Между тем, музыканты на свадьбе заиграли быстро, часто – наверное, здравицу старшему свату, и послышались восклицания…

– Ох! – вздохнула Нушка и поднялась. Стала медленно потягиваться. А свадьба в самом разгаре. Внезапно она схватила меня, прижала к себе обеими руками и понесла.

– Мы только посмотрим, – шептала она, пробираясь сквозь сад. Остановилась у ограды. Выбрала самое темное место – в углу, под яблоней. Меня посадила на ограду, лицом к свадьбе, а сама примостилась за моей спиной. Уперлась ногами в ствол, приподнялась, облокотилась на ограду, обхватила меня под мышками и так, замерев, стала смотреть во двор, на свадьбу: на столы, протянувшиеся до самой ограды, на людей возле них, на старшего свата, на свекра и на остальных гостей, которые, весьма разгорячившись от обильных возлияний, развалились за столом, начали расстегиваться, сбрасывать с плеч гуни1, кашляли с клекотом, тяжело дыша... Молодая и жених им служат. Сверху, от единственного фонаря, укрепленного на персиковой ветке, падает свет.

Посреди двора колодец, возле него блестит разлитая вода. Из дома то и дело выходят послушницы, разносят блюда, котлы с вином. А возле дома, под стрехой, в тени, расположились цыгане. Играют…

И только для Шабана, с его свирелью, там нет места. Товарищи вытолкали его перед собой, в круг света. Он уселся, скрестив ноги, склонился. Белая чалма оттеняет черное, костистое лицо, а по свирели ударяют слишком крупные для него, костистые пальцы. Играет, а его куцый пес (мы, дети, всегда его гоняли – он нас кусал, когда мы пытались приблизиться к Шабану) сидит перед ним, задрав голову, глядит на хозяина, как он играет, и бьет передними лапами, будто по свирели. А бубны гремят, скрипка плачет, бубенцы звенят, Шабан своей свирелью ведет этот оркестр, сам пригибается чуть ли не до земли, то оборвет мелодию, то снова вступит – так, что народ еще сильнее распаляется. И действительно. Вон, старший сват и еще несколько гостей повскакали со своих мест. Держатся за стулья, хотят вступить в хоровод, но им как будто жаль нарушать волшебство песни, просто стоят, машут руками в такт, подзадоривают:

– А, ха… Так! О-о-о!

Наконец, старший сват не выдерживает, кричит:

– Шабан, давай нашу, заветную!

Цыгане заиграли. Женщины будто только того и ждали – выскочили из дома, вроде посмотреть, но постепенно и сами вступили в круг. А хоровод уже двинулся. Несколько плясуний отделились от круга, в руках платочки, и, склонившись, стараясь не сбиться с такта, повели – медленно, натужно, проникновенно…

– Ах, Миле, душу бы дал, чтобы быть на твоем месте! – услышал я глухой, прерывистый голос. Прямо на меня, из-под надвинутой на лоб фески, смотрело потное и багровое, мрачное лицо Младена. Нушка у меня за спиной вся сжалась, сникла и еще крепче прижала меня к себе, как бы ища защиты. А парень приподнялся на цыпочках, пытаясь разглядеть ее. Но не смог. Он видел только у моих подмышек ее белые, полные руки, которыми она в страхе стискивала меня и, еще более сжимаясь, пряталась за мной. Он вынул мешочек с деньгами и протянул мне динар:

– Возьми, купишь себе… – сунул мне за пазуху монету и схватил ее руки.

– Не бери, не бери, – шептала мне испуганно Нушка.

Я оглянулся, увидел, как она, вся дрожа, пригнулась почти к самой земле, чуть не падает. Я ощущаю, как она старается вырвать свои руки, а он не отпускает. А музыканты играют, хоровод ширится, доходит почти до нас, но он никак не отнимает своих рук. Наконец, он отпускает ее руки и уходит. Ух! Еле Нушка освободилась.

– Пошли!

Она ссадила меня с ограды, прижала крепко к себе и стала красться через сад, держась в тени.

Я прижался к ней. А она вся жаркая, потная. Я тоже мокрый от ее пота. Правой рукой я крепко обнял ее за шею так, что мои пальцы касаются ее разгоряченных губ. А грудь ее жаркая, упругая. Живо ощущаю, как какие-то комочки лопаются и скрываются у нее за пазухой под моим локтем. От этого ее жара загораются и мои ноги...

– Не слушай ты его… Он глупый, сумасшедший! – как бы оправдываясь, шепчет она, и едва идет, пошатывается. А я вижу его фигуру – там, где он перед нами появился: оперся руками об ограду и смотрит, только что не прыгает за нами. А она, как будто знает это, не смеет оглянуться, только крепче обнимает меня, припадает на ноги, спотыкаясь о каждый камушек, останавливается перед каждой веточкой, ее мучают и пугают тени и сырость ночи.

Добравшись, наконец, до двора и сев на постель, она как бы освободилась от какой-то тяжести, отерла лоб, заплела косы, успокоилась... Подошла к колодцу, достала воды, стала умываться, плескаться. Освежилась, привела себя в порядок. Глаза у нее засверкали, щеки, с налипшими на них прядями волос разрумянились.

…А свадьба все хороводится. Послышалась ружейная пальба. Тихо зазвучала монотонная мелодия, потом все быстрее, задорнее… а свирель рыдает так, что душу вынимает... И вдруг взвилась песня: «Йоване, первое сватовство!»…

Нушка не удержалась, вскочила на ноги… Схватила поднос и пустилась в пляс. Никогда не забуду. Это было такое…

Зная, что нас никто не может видеть, она плясала, извиваясь, взвизгивая, вертелась – как будто в этом была особая сласть. Трясла всем своим гибким телом – жилетка распахнулась, рубашка расстегнута, и груди отливают белым мрамором; косы, черные и влажные, хлещут по щекам и обвивают ее… Какая-то сила из нее высвобождается и свивает ее змеёю. Глаза широко раскрыты, чудные – то потемнеют, то опять светлые… А песня и музыка со свадьбы все громче и громче. Месяц разрастается и плывет, плывет… все еще тянется та, первая, песня… Нушка изогнулась, косы достают до земли, груди приоткрылись. И так – изогнутая, рукава рубашки спустились до самых плеч, высоко держа поднос, отливающий лунным светом, она вторит певице:

«Йоване, первое сватовство!»…

И вся она поглощена этим действом. Какое-то наваждение на нее нашло, что ли? Вот так – с приоткрытыми губами, как будто бы глотает подряд все, что носится в воздухе вокруг свадьбы: и месяц, и ночь, и все-все…

Еле-еле она пришла в себя. … Расстелила одеяло, упала возле меня, обняла, обернула своим подолом и прижала мою голову к своей груди.

– Спи, спи! – успокаивала и убаюкивала она меня, а сама дрожала от всего того, что все яростнее и яростнее совершалось вокруг нас. А я вдыхал ее запах. Она дрожала и – пахла, пахла… Господи, как же она пахла!


1 Гунь – крестьянская куртка из плотного сукна – Прим. пер.

NUŠKA
Već uveče i kojekako. Zabunite se, zaboravite i zaspite. Ali, kad vas noću probudi mesečevo sijanje - a on baš upro u lice -, ne znate da se jedva diše. Gledate, gledate, pa... More, i zemlja je tamo druga! Ležite i pružate se slobodno i proverljivo po njoj kao pored majke.

Pukne li leto, u kuću se ne zaviruje. Sem što se iznose ili unose spavaće haljine i gotovi jelo, ostalo sve u dvorištu, u bašti. Znate kako je to kad se uveče poprska dvorište, prostru asure, dušeci i jorgani. Ležite, a miriše ovlažena prašina. Mesec sija, te se crne stare, zelene, već obrasle mahovinom ćeramide na kućama. Čisto ne smete da dahnete. Ako se nakašljete, strah vas hvata, jer se samo vaš kašalj čuje i ništa drugo. Zagnjurite glavu u jorgan, udišete miris skoro oprana čaršava, slušate kako popac u ognjištu iz kujne cvrči, iz bašte kako šušti lišće, kako skaču po drveću i žbunovima još nezaspale ptice, do vas, u bunaru, kako kaplje voda sa ovlaženih kamenova, a odozgo iz ciganske mahale jedva dopire zurla, koja tanko pišti i čuje se daleko, daleko...

Danas bila nedelja, a mene jedva otrgli sa svadbe. Komšija Trajko ženi sina prvenca. Kuća mu odmah do naše. Majka i otac otišli tamo na večeru, a mene doveli da nije sama Nuška, gošća, koju je mati još u subotu uveče dovela. Jedno, da ima ko kuću da očisti i ručak zgotovi, dok majka i otac idu u svatove, a drugo, da se i ona, Nuška, toga dana provede: da iz naše bašte preko zida gleda svadbu i oro što će se igrati celoga dana. I Nuška je gledala celi dan. Pokupila kamenje i trupove što je našla po bašti, naslonila ih uza zid do višnje, i popela se na njih, te gledala oro. Bio je silan svet u igri. Čak sam i ja igrao. Hvatao se do najboljih momaka. Oni me rado primali, ne radi mene, već radi nje, naše gošće, Nuške, čije je belo, okruglo lice sijalo preko zida ispod granja i lišća. A od cele nje video se samo gornji deo prsiju joj koja su se, naslonjena o zid, bila izdigla, odapela, te po njima legle velike nize dukata i dubla... I otud je gledala ovamo u oro, ali tako gledala kao da ni u koga ne gleda. To je jedilo momke. Naročito Mladena, crvena, visoka momka iz njene mahale, koji je čak ovamo došao radi nje i ubi se vodeći kolo i dajući bakšiša Ciganima. I da joj, valjda, pokaže kako je voli, on, kad kolo povede, ne pušta nijednu devojku do sebe, već uzme mene, njenog rođaka... kao da sam ja, nešto, ona! A Nuška se na to samo osmehne, prevuče očima i - ne gleda ga!... Eto, zato su me, kad je nastala noć, silom sa svadbe doveli kući, zatvorili kapiju, a otac i majka otišli na svadbu, a mene i Nušku ostavili da spavamo. Zato sam i bio ljut na Nušku. Bacao srdito orahe i kestene što mi je davala. Čak nisam hteo ni da jedem. Ona je bila polila dvorište, prostrla postelju i iznela u tepsiji večeru. Ali, ko će da jede! Pred nama tepsija, večera nedirnuta. Mesec sija kao rastopljeno olovo. Senke velike, mrke, talasaju se i šire. Sa svadbe, kroz našu baštu, dopire mrka, žuta svetlost, isprekidana i izlomljena od granja i lišća dok do nas dopre. I oni tamo, na svadbi, večeraju. Čuje se zvek tanjira, čaša, okanica i tiho, sevdalijsko sviranje svirača. A više nas, kroz obasjan vazduh, klizi nešto toplo, opija.

Večeraj, Nuške!

Ona uzela hleb, premeće ga po prstima i gužva u kuglice. Pomera se s mesta, otkopčava čas jelek, košulju, čas razgrće i zanosi kosu za pleća.

Vrućina mi! - govori, a glas joj kratak.

Gledam je i čudim se. Nije ona takva. Znam, i pre, kad je tako majka dovede u goste, a ona živi vrag. Posle večere skupi oko sebe devojke, pa dođu i mlade žene. Otac, kao uvek, povuče se u sobu da rano spava. Samo majka s njima ostane, a one, pošto dobro pritvore kapiju, zapuše rupe na njoj, počnu da igraju i pevaju. Šta ti ne rade! Oblače se u muška odela, plaše jedna drugu, valjaju se po travi u senkama od drveća po bašti. A Nuška im kolovođa. Kad samo razastre crne kose, razuzuri se i obujmi neku, a naročito onu koja se plaši od tmine i noćne vlage, pa se s njom vine u baštu. Trči tamo, vitla se i peva pesmu kako "kumita bulu grabi, beži s njom u planinu na konju, a bula se nećka, grli ga i muca: "Ah, džan'm, džan'm!""

"Ah, džan'm, džan'm!" - Izleti ona iz bašte, ostavi onu s kojom se vitlala, pa uzme tepsiju i, udarajući po njoj, poče da se previja, trese, igra. Kose joj šibaju, obrazi gore, oči cakle, a ona igra i peva.

Šta ti je? - pitam je sada. Ali ona glave ne diže. Kao da ne sme da me pogleda. Samo se jednako raskopčava, hladi, zavrće rukave na košulji, i gleda nekako čudno, meko. A mesec, čisto trepti. Od našeg dvorišta, gde mi sedimo, samo se to sjaji, a ostalo sve je u senci od tolikog drveća što je oko nas i po baštama.

Utom sa svadbe svirači zasviraše brzo, sitno, valjda na zdravicu starojkovu, i čuše se uzvici...

Oh! - viknu Nuška i diže se. Poče da se proteže. A sa svadbe žagor veći. Odjednom uze me u naručja, prigrli celim rukama i ponese u baštu. - Da gledamo, - šaputaše noseći me kroz baštu.

I donese me do zida. Izabra najtamnije mesto, u ćošku do jabuke. Mene metnu na zid i okrenu tamo, svadbi, a ona osta iza mene. Odupre se o stablo nogama, izdiže, nasloni na zid, prigrli me i, tako sakrivena iza mene, zagleda se u dvorište, svadbu: u one stolove do zida, ljude oko njih, starojka, svekra i ostale zvanice, koji se, već zagrejani pićem, zavalili, raskopčani mintane, bacili gunjeve i počeli da kašlju, krkljaju, teško uzdišu! Mlada ih i mladoženja služe. Samo je jedan fenjer, okačen o granu kajsijinu, osvetljavao ozgo.

Na sredi dvorišta bunar, a oko njega se sjaji razlivena voda. Iz kuće svakog časa izlaze poslušnici, donose jela, kotlove s vinom. A do kuće, ispod streje, između muških u dvorištu i ženskih u sobama, seli Cigani. Svi u senci. Sviraju. Samo za Šabana, šupeljgdžiju, nema mesta. Izgurali ga drugovi ispred sebe, na svetlost. On prekrstio noge, pognuo se. Beli mu se čalma, crni koščato lice, a po beloj šupeljci, u koju svira, padaju krupni mu, crni i koščati prsti. Svira on, a njegov kusi pas (koga smo mi, deca, uvek jurili, jer nas je ujedao kad god smo hteli da se približimo njegovom gazdi) čučnuo preda nj, digao glavu, zagledao se u gazdu kako ovaj svira i samo prednjim nogama mrda, kao po svirci. A svi sviraju. Grneta gr'oću, ćemane klizi, dahire zvone, a Šaban svojim šupeljkom sve njih vodi, izvija, upada, prekida, seče, te da čovek još više pobesni. I zaista. Eno, starojko i još nekoliko njih ustali. Drže se za stolice; hteli bi u oro, ali kao da im je žao da prekidaju pesmu, pa samo stoje, zanose se po svirci i rukama, po taktu, odobravaju:

A, ha... Tako! O-o-o-o!

Pa, kad starojko ne može više da izdrži, viknu Šabanu:

Šaban, de onu, tešku...

Cigani im zasviraše. Žene to jedva dočekaše i istrčaše iz kuće, sada, tobož, samo da gledaju, a posle će se već i one uhvatiti u oro. A oro već počelo. Njih nekoliko izdvojili se, izvadili maramice, peškire, i, pognuti, pazeći da ne pogreše, počeli da igraju, ali polako, teško i silno.

A, bre, Mile, dušu da dam, samo da sam ja - ti! - prepade me i trže od gledanja zagušljiv glas ispred mene. Pogledah, a ono se izdiže zaturen fes na čelo i ukaza oznojeno i zažareno mrko lice Mladenovo. Nuška se iza mene još više saže, poniknu, i rukama me poče jače privlačiti k sebi, kao da me odbrani od njega. A on se jednako izdizaše na prste da bi mogao pored mene da vidi nju. Ali nije mogao. Samo je u mom krilu video njene bele, pune ruke, kojima me stegla i, onako poniknuta, krila se iza mene. On izvadi kesu s novcima i pruži mi dinar:

Na, da si kupiš... - pa, mećući mi novac u nedra, pusti ruku na njene ruke i zadrža ih.

Ne uzimaj, ne uzimaj! - iza mene čuh kako mi Nuška prestravljeno šapuće.

Okrenuh se, a ona se sagla čak do zemlje i nogama kleca. Jedva se drži. Osećam kako u mom skutu otima, čupa svoje ruke od njegove; ali on ne pušta. Svirači sviraju, oro se već raširilo i počelo da dopire čak ovamo, do nas, a on nikako da digne ruke s njenih, i da se odvoji i ode.

Nuška se jedva oslobodi.

Hajdemo!


I skinu me sa zida, uze, prigrli još jače na grudi i pođe, ali krijući se, po senci, uza zid. Odupro sam se o nju. A ona sva vrela, oznojena. I ja sam oznojen od nje. Kako sam je desnom rukom obgrlio oko vrata, prsti moje ruke dopirahu čak do njenih toplih, vrelih joj usta. A nedra joj topla, tvrda. Čisto osećam kako se neke grudvice rastvaraju i krše u njenim nedrima pod mojim laktom. Čak mi i noge gore od njene toplote...

Ne slušaj ti njega... Lud je on, lud! - kao da se pravda, govori mi ona, zanosi se i jedva ide. A ja njega vidim gde se izdigao, gleda, odupro se rukama o zid, pa čisto za nama što ne preskoči. A ona kao da zna za to, pa ne sme da se okrene, samo mene jače grli i njija se, spotiče o najmanji šljunak. Zaustavlja je najmanja grančica i trzaju je i plaše senke i vlaga noćna. Kao da se oslobodi nečega kad se vide u našem dvorištu i kad sede na postelju... Poče da se tare rukom po čelu, skuplja kosu, hladi... Ode do bunara, izvadi vode, poče da se umiva, zapljuskuje...

Osveži se, pribra. Oči joj sinuše, obrazi zaplamteli, a po njima ulepljeni prameni joj kose... A sa svadbe jednako oro. Počeše puške. Isprva tiha, dugačka i monotona pesma, pa posle brža, veselija... A šupeljka pišti, te srce kida... Odjednom se razleže pesma:

Jovane, prvo gledanje...

Nuška skoči. Nije mogla više. Dohvati tepsiju i poče da igra. Nikad to neću zaboraviti. To beše nešto!

Znala je da nas niko ne može videti, pa je igrala, vila se, cikala, i prevrtala, kao da joj je od toga bogzna kako slatko dolazilo. Rastresla se, jelek razgrnut, košulja otklopljena, te joj grudi kao mramor blešte; kosa crna i vlažna, šiba je i mrsi se... Snaga joj se krši i vije kao zmija. Samo joj oči raširene, čudne, tamne, a opet tako svetle... Pesma i svirka sa svadbe sve jače. A mesečina se razastire i pliva, pliva... A ona prva pesma otuda još traje:

Za malo mi se, tugo, gledasmo!

Nuška se izvi natraske. Kosa joj dodirnu zemlju, prsa odskocise, rukavi joj se zavrnuse cak do ramena, padose dole. A ona, presavijena, drzeci tepsiju, koja blestase od mesecine, poce:

Jovane, prvo gledanje!...

U to se beše sva unela. Kao da beše pala u neki zanos, šta li? Onako otvorenih usta, kao da je gutala sve što dolažaše sa svadbe: i mesečinu, i noć, i sve, sve... Jedva se trže. Razgrnu jorgan, pade, uze me u naručja, prigrli, privuče u skut, i metnu moju glavu u nedra.

Spavaj, spavaj! - umirivaše me i uspavljivaše, a sva se tresla, valjda od svega onoga što je oko nas sve silnije i silnije bivalo. Tresla se ona i sva mirisala, mirisala, tako mirisala!
1899.

Copyright © 2005-2010 kodkicoša.com


скачать файл



Смотрите также:
Борисав ( "Бора") Станкович памятник во Вранье, на родине писателя
90.19kb.
Энергия ионизации внешнего электрона атома бора равна 8,26 эВ. С помощью теории Бора определите заряд ядра атома бора. Сравните его с реальным зарядом ядра атома бора
36.79kb.
Сценарий Мероприятия ко Дню защитника Отечества «Гусарская баллада» На экране памятник поручику Ржевскому
44.3kb.
Урока: «Сад души человеческой»
86.27kb.
Развивать у детей чувство патриотизма и любви к своей Родине; обобщить и систематизировать знания детей о России, формировать уважительное отношение к государственным символам
57.56kb.
Биография писателя аркадия гайдара
13.86kb.
Урок-портрет в 10 классе по теме «Очерк жизни и творчества Л. Н. Толстого»
193.97kb.
«Льюис Кэрролл в Стране Чудес» 27 января – 180 лет со дня рождения Льюис Кэрролл (1832-1898) английского писателя
68.61kb.
На русском кладбище в Белграде находится скромный памятник прославленному русскому генералу, участнику Первой мировой войны, георгиевскому кавалеру, верховному главнокомандующему царской Армии. Кому принадлежит памятник
117.5kb.
Будова атома. Квантові постулати Бора
48.28kb.
Г. Петропавловск-Камчатский Памятник В. И
38.91kb.
881 исследование материалов на основе оксидов висмута и бора
51.33kb.