Главная
страница 1
скачать файл
Евгений Штейнер История Манги часть 1

 

МАНГА-МАНГА



 

Все знают, что Хокусай (1760–1849) – самый главный японский художник. Многие слышали, что он на протяжении своей долгой жизни он рисовал и выпускал в свет альбомы гравированных рисунков, которые он называл «Манга» – «разные, причудливые, всевоможные, затейливые картинки». Но мало кто представляет, что эти картинки явились по сути предшественниками современной манга – рисованных комиксов или даже романов в картинках. В Японии манга – это колоссальная субкультура с миллионами фанатов и миллиардами рыночного оборота; все больше поклонников манга появляется и на Западе. От Хокусая эта современная манга ушла очень далеко – в сторону попсы и дешевого масскульта. Тем интереснее пристально посмотреть на оригинал. В пятнадцати выпусках с четырьмя тысячами фигур и мотивов Хокусай создал, по суди дела, энциклопедию старой Японии в картинках – начиная от богов и героев древности, до современных ему амурных дел, домашней утвари и разнообразных природных видов. Некоторые картинки воспроизводились по многу раз и вполне замылены, большинство же – практически неизвестны. Данная публикация представляет собой короткую выборку из полного постраничного комментария к Манга Хокусая для книги, которая готовится к выпуску издательством «Наталис». Это издание будет факсимильным – пятнадцать томиков в японской брошюровке в традиционной коробке и шестнадцатый том комментариев, а также исследование структуры и композиции Манга.

Оценивая значение Манга для западного искусства, упомянем лишь один показательный сюжет. Это широко известная история о том, как впервые Манга стала известна на Западе: молодой художник-гравер Феликс Бракмон (1833–1914) в 1856 г. разглядел рисунки Хокусая на мятой оберточной бумаге, в которую были завернуты присланные в парижскую антикварную лавку японские безделушки. Он немедленно ими пленился, купил, показал своим друзьям-художникам, и с этого-то и пошла мода на все японское, которая повлияла на рождение импрессионизма и всего нового искусства. История местами вполне апокрифична, но тем она и интереснее.

Каждый выпуск предварялся вступлением, написанным приглашенной литературной знаменитостью. В данной публикации привожу два из них в моем переводе.

Поскольку здесь представлена выборка, композиционные связи между страницами Манга (тонко ассоциативной и доставляющей массу удовольствия при ее разгадывании) проследить не представляется возможным.

О кодировке страниц: в оригинале две страницы книги печатались на одной стороне бумажного листа, который затем сгибался пополам и сшивался с другими листами сгибом наружу. При этом правая сторона листа оказывалась на левой стороне разворота, а левая сторона листа становилась правой стороной уже следующего разворота. Поэтому разворотные композиции печатались на двух половинках разных листов. В тройной кодировке первая (римская) цифра обозначает том Манга, вторая (т.н. арабская) – лист, за ним идет буква П или Л.

Вступление к [Пособию] раскрывающему [как] рукой передавать сущность (Дэнсин кайсю дзё)

Радость и гнев, печаль и веселость с легкостью проявляются в лице человека или его облике. Горы и реки, травы и деревья также имеют свою особую натуру. Птицы и звери, мошки и рыбы – у всех у них есть свой дух, и, любуясь ими, многие люди испытывают радость и удовольствие.

Но проходит время, и все погибает. Ничто не вечно. Что же можно сделать, чтобы сохранить для множества поколений и донести до дальних краев облик того, что приносит наслаждение?

Рисование является средством для передачи сущности. Однако если в картине нет чудесного мастерства, то сущность эту не запечатлеть.

Искусство достопочтенного Хокусая хорошо известно в мире. Этой осенью достопочтенный выбрался в Западные земли и остановился в наших краях. Мы собрались у Гэккотэя Бокусэна, и это было отменно приятное времяпрепровождение. За это время в студии было сделано три с лишним сотни всевозможных набросков – от бессмертных отшельников, будд, мужчин и женщин до птиц, зверей и всевозможных растений – и во всех случаях кисть его донесла их дух.

Тем из нынешних художников, что копируют натуру, как правило, не достает стиля и многосмысленности, а у тех, кто пишет идею, нет глубины. А в этих рисунках есть ясность и острота – как в форме, так и по духу; все словно жаждет жить. Это ль не радость и наслаждение! Увы, кого еще из художников можно здесь прибавить! Воистину, те, кто хотят научиться рисованию, должны раскрыть эту книгу как пособие. И поэтому эта книга была названа, по желанию самого достопочтенного, «Всякие картинки».



Год Старшего брата воды и Обезьяны эры Бунка (1812), 10 месяц.

Хансю Сандзин.

I-1-П Первый выпуск открывается большой, занимающей всю страницу, композицией. Изображены пара стариков рядом с большой сосной, срезанной краем страницы. Это почтенные супруги Дзё и Уба, узнаваемые, в числе прочего, по их иконографическим атрибутам – граблям и метле. Согласно одной из легенд, с ними связанных, они ухаживали за парой старых сосен, произраставших на побережье в Такасаго (букв. Высокий песчаный холм), и дали обет жить в любви и согласии, пока растут сосны и осыпаются их иголки, которые необходимо сметать. Узнав про это, боги решили вечно сбрасывать понемногу хвою, чтобы старики могли жить вечно. Метла в руках у Убы символизирует не только трудолюбие и очищение, но и долголетие: слово «подметать» (хаку) звучит так же, как «сто» – подразумевается сто лет. Грабли у старика намекают на долгие годы: их название (кумадэ) омонимично словам «до девяноста девяти (лет)».



http://zerkalo-litart.com/wp-content/uploads/2011/03/1-705x1024.jpg

Три других образа также символизируют долголетие: это вечнозеленая сосна, черепаха с длинным хвостом и журавль (он представлен иероглифом, написанным на веере).

Чета любящих стариков также находится в центре пьесы ёкёку для театра Но под названием «Такасаго». Она традиционно приписывается Дзэами Мотокиё (1363–1443) и относится к циклу пьес о богах. Старик в ней именуется Окина (что, собственно, и означает «старец»). В пьесе некие путники прибывают в Такасаго полюбоваться на знаменитую пару сосен, и местный житель рассказывает им, что за деревьями ухаживают любящие старики: он – из далекой местности Сумиёси, а она – местная, из Такасаго. Расстояние им не помеха, ибо если сердца любящих настроены в унисон, они всегда вместе.

С древности, со времен первой поэтической антологии «Манъёсю» («Собрание мириад листьев»), существовало выражение «листья слов», т.е. слова уподоблялись листьям. В пьесе «Такасаго» говорится, что сосна означает неувядающие листья речи. Пара этих сосен, символ соединившихся влюбленных, собеседует друг с другом шелестом хвои под ветром (отсюда столь популярное в японской поэзии выражение мацукадзэ – ветер в соснах). Опадающие иголки, как слова в диалоге или короткие песни (танка), падают и перемешиваются. Дзё и Уба бережно собирают их в кучи – символы общения, совместности и неувядания. «Всякий звук, издаваемый существами чувствующими и нечувствующими, – это песня. Травы и деревья, земля и песок, голос ветра и журчанье воды – сердце вмещает все это. Весенние леса, волнуемые восточным ветерком; осенние цикады, плачущие в северной росе – это ль не песни, это ли не наша поэзия?» – старик со старухой объясняют это путникам, а потом говорят: «К чему скрывать? Мы – духи этих сосен, вечнозеленых, вечнороняющих хвою…»

Итак, Хокусай вряд ли мог выбрать лучший сюжет для зачина: Дзё и Уба под сосной объединили в своем образе любовь, верность и согласие, долгожительство и трудолюбие. А кроме того, знаменитые сосны в Такасаго с их вечной песней вселенского единства позволяют провести ассоциацию с бесконечностью визуальных образов живой природы вокруг. Все последующие страницы Манга – это графический парафраз многообразного всеединства мира, которое вмещает сердце – далее в этом выпуске мы увидим и «травы и деревья», и «журчанье воды», и множество живых тварей, и, разумеется, людей во всех ипостасях и обличьях. Как мудрые трудолюбивые старики, Хокусай (ему было 52, когда он начал Манга) собрал в кучу все, что можно увидеть и о чем поразмышлять. И в этих кучах страниц, как в собранных граблями листьях (или как в собранных художественным произволом «листьях слов» – японских поэтических антологиях), будет своя случайность и своя, подчас незаметная, основанная на тонких ассоциациях закономерность.

I-3-П Левая страница разворота посвящена детям, из которых вырастают герои, подобные тем, что изображены на предыдущей странице. Вверху они стреляют из луков в полную крупных плодов чашу, стоящую на низеньком столике. Плоды эти – бунтан (помéло или китайский грейпфрут). Эти бледнозеленые или желтоватые цитрусовые со сладкой белой (иногда розовой) мякотью достигают 15–25 см в диаметре и могут весить больше килограмма. Стрельба по плодам в чаше или вазе – любимое занятие детворы в старом Китае.



http://zerkalo-litart.com/wp-content/uploads/2011/03/21-698x1024.jpg 

В левом верхнем углу виден небольшой мяч – его запустил туда мальчик с клюшкой из среднего регистра. Справа от него другой мальчик едет верхом на буйволе, играя на флейте. Это один из самых популярных мотивов в китайской и японской живописи. Он символизирует победу безмятежного духа и гармонии над грубой силой, которая делается послушной мягкому воздействию музыки. Рядом с этим пастушком изображены два мальчика с мотыгами и большими корзинами за спиной. Они продолжают ассоциации идиллической работы в поле, на природе.

Природа, однако, бывает населена опасными тварями. Мальчик со змеей в левой нижнем углу являет собой иллюстрацию на эту тему, а также назидательную притчу о добродетельном ребенке. Мальчика звали Сунь Шуао, жил он в 6 в. до н.э. Однажды он увидел на тропинке змею с двумя головами, которую незамедлительно убил палкой, после чего с почестями похоронил. Вернувшись домой, он горько вздыхал и плакал. На расспросы матери Шуао ответил, что он слышал, будто люди, увидевшие двухголовую змею, должны вскоре умереть, а он только что столкнулся с такой тварью и боится, что вот-вот умрет. Мать спросила, как развивались события, и мальчик ответил, что он убил змею и закопал ее в землю, чтобы другие больше не натыкались на нее и не умирали. Мать утешила Шуао, сказав, что он не умрет, поскольку Небо оценит его добродетель: он не только убил смертоносную тварь, чтобы спасти других людей, но и отнесся к ней уважительно, похоронив, как положено. И верно: мальчик не только не умер, но прославился на государственном поприще и стал министром земли Чу.

Справа изображен другой находчивый мальчик. Собственно, в композиции их четверо: слева двое эмоционально машут руками, справа от одного видны только черные сапоги, а четвертый в середине замахнулся большим камнем. Это и есть герой Сиба Онкō (кит. Сыма Гуань, 1019–1086). Как-то он играл с мальчишками во дворе, и случилось так, что один шалун залез в огромный глиняный котел с водой и стал тонуть. Онкō не растерялся и, схватив камень, начал колотить по стенке котла, пока не разбил его. То, что в изображении Хокусая выглядит как гигантская задница в момент бурного поноса, это треснувший котел, из коего хлещет вода. Впоследствии Онкō стал выдающимся государственным деятелем и прославился как один из наиболее важных китайских историков, написавший (с помощниками) многотомную сводную историю Китая «Всепроникающее зеркало, управлению помогающее» («Цзычжи тунцзянь»). Помимо всего прочего, Сыма Гуань был известен тем, что соорудил себе изголовье из бревна, чтобы поменьше спать и побольше работать. Похожим приспособлением в виде полена пользовался Маяковский во время работы над Окнами РОСТА. Гуань спал на бревне все девятнадцать лет работы над историей Китая.

I-3-Л После предыдущего, китайского, разворота, этот преимущественно посвящен японским персонажам, в основном знаменитым монахам и поэтам.

Справа вверху изображена сидящая фигура, перед которой что-то горит в круглой жаровне. Хокусай воспроизвел здесь популярный сюжет «Танка сжигает Будду» (Танка сōбуцу, кит. Данься шаофо). В основе этой истории лежит легенда о чаньском монахе Данься. В тексте «Собрание преданий из зала патриархов» (Цзутан цзи,


11 в.) рассказывается, что однажды Данься, который остановился на ночь в монастыре Хуйлиньсы, сильно замерз и положил в жаровню деревянную статую Будды. Настоятель монастыря возопил о святотатстве, на что Данься спокойно ответил, что он всего лишь хотел предать Будду кремации, дабы достать нетленные мощи (вроде кости или зуба, предмет поклонения для буддистов – Е.Ш.). Настоятель возразил: «Какие могут быть мощи от деревяного идола!» – «А если это всего лишь деревяшка, то не страшно и спалить ее», – ответствовал Данься и хорошо согрелся – что видно по его полуобнаженному торсу. Сюжет этот был весьма популярен среди японских художников, принадлежавших к дзэнской школе.

http://zerkalo-litart.com/wp-content/uploads/2011/03/3-695x1024.jpg

Слева от Танка стоит монах, больше напоминающий мальчика с сачком. Перед ним – большая креветка. Это популярный в рассказах про чаньских чудаков легендарный странствующий монах Кэнсу (кит. Сяньцзи, 9 в.). Он проводил свои дни, блуждая вдоль речных берегов и вылавливая сьедобные ракушки и раков (собственно, его имя и означает Мудрец-ракушка). Он был знаменит тем, что испытал просветление (сатори), когда выловил сачком большую креветку, а она цапнула его за палец. Об этом говорится в книге «Записки о передаче пламени» (кит. «Цзиндэ чжуаньдэнлу», 1004). Кэнсу жил близ храма Баймасы на горе Дуншань. Несколько японских дзэнских художников, начиная с 14 в., изображали Кэнсу.

Слева и чуть ниже от Кэнсу стоит Сōги (1421–1502). Он был поэтом, дзэнским монахом, странником. Сōги был наиболее значительным поэтом рэнга (форма коллективного стихотворчества, когда несколько участников собирались вместе и сочиняли стихи друг за другом, по кругу). Рэнга сочетала свободу импровизации и строгие правила, воспитывала умаление эго, в соответствии с заветами Дзэн, и одновременно культивировала индивидуальную предприимчивость, вовлеченность в круг единомышленников и стремление к размыканию границ заданного круга. В целом рэнга была одним из самых дзэнских искусств. Сōги исходил всю страну; был знаком он и с Иккю, на череп в руках которого указывает его страннический посох.

Второй слева в среднем регистре молодой монах, держащий на шесте череп, это Иккю (Иккю Сōдзюн, 1394–1481) – один из самых знаменитых дзэнских монахов в средневековой Японии. Он был внебрачным сыном императора, в возрасте пяти лет его отдали в монастырь, несколько десятилетий он странствовал, не имея постоянного пристанища. Он был известен как поэт, художник, каллиграф, мастер игры на флейте сякухати, а главное – как яростный критик упорядоченного монастырского Дзэн и большой задира и остроумец. Народные анекдоты про «Иккю-сан» исчисляются сотнями. Один из них – это история о черепе. В новогоднее утро Иккю стучался в двери домов жителей города Сакаи и совал хозяевам череп на палке, возглашая «О-мэдэто!» (новогоднее пожелание). Этому приветственному возгласу он придал иной смысл, благодаря омонимической игре слов: «Мэ-дэ то» может означать «с вытаращенными глазами, пучеглазый». Таким образом, новогоднее благопожелание в каком-то смысле есть и призывание смерти с пустыми глазницами. Радость и жизнь, намекал своим действием Иккю, неразрывно связаны с печалью и смертью. Основное буддийское положение Иккю выразил со свойственной ему эксцентричностью, используя каламбур и черный юмор.

Справа и чуть выше Иккю восседает священник Монгаку (1139–1203). Череп Иккю может вызывать ассоциации с Монгаку, поскольку тот, будучи самураем по имени Эндо Морито, вдохновил Ёритомо (1147–1199), предводителя клана Минамото, на борьбу с другим кланом, Тайра. Монгаку сделал это, показав Ёритомо череп его отца, убитого воинами рода Тайра. Война Тайра и Минамото привела к победе последних и к установлению нового режима – военного сёгуната в Камакура. Соответственно, имя Монгаку часто фигурирует в эпосе о противостоянии этих кланов – «Хэйкэ-моногатари», равно как и в пьесах театров Но и Кабуки. Монахом он стал после того, как нечаянно убил придворную даму, за которой волочился. Дело было так. Служа в дворцовой охране, Эндо Морито воспылал страстью к жене самурая Ватанабэ Ватару, и поскольку та, будучи замужней дамой, отвергла его притязания, пообещал истребить всю ее родню, если она не разрешит ему убить ее мужа с тем, чтоб он потом законно женился на вдове. Женщина согласилась и рассказала, в какой комнате спит ее муж, и как туда незаметно пробраться. Эндо Морито прокрался в дом и в темноте отрезал голову от лежавшего в указанном месте тела. Вытащив же голову на свет, он увидел, что она принадлежала предмету его страсти – самоотверженная жена таким образом спасла своего мужа, а заодно положила конец притязаниям ухажера. Это событие изменило судьбу самурая – во искупление он принял монашеские обеты в храме Дзингодзи секты Сингон и имя Монгаку. Он был известен чрезвычайно суровым образом жизни и аскетическими испытаниями, которые на себя наложил – например, читал молитвы, сидя под ледяными струями водопада. Расположение его рядом с Иккю, вероятно, сделано по контрасту: Иккю отличался декларативной свободой и эпатажем; Монгаку – как бы другой полюс религиозного поведения.

Справа и чуть ниже от Монгаку сидит, замахнувшись топором, монах Рэнсё-хōси


(1141–1208). Кстати, его топор похож на навершие посоха Монгаку, а также на череп на палке у Иккю. Визуальные ассоциации этих деталей говорят об искусстве организации страницы в Манга. История Рэнсё перекликается с Монгаку. Он был самураем по имени Кумагаи Дзирō Наодзанэ и воевал на стороне Минамото. «Хэйкэ-моногатари» рассказывает, что он убил шестнадцатилетнего Тайра-но Ацумори в битве при Итинотани. Он совершил это с тяжелым сердцем («и, плача и плача, отрезал ему голову»), а потом во искупление греха пошел в монахи. Он стал последователем святого Хōнэна из школы Дзёдō. В пьесе театра Но «Ацумори» он играет вспомогательную роль ваки, а Ацумори – главную роль ситэ. Дух молодого убиенного появляется перед монахом Рэнсё в обличье косца травы, и они примиряются. У Хокусая Рэнсё рубит цветущую ветку – возможно, потому, что у Ацумори была бамбуковая флейта, называвшаяся Саэда (Маленькая Ветка). Рубить цветущую ветку – зарубить Ацумори во цвете лет. Кроме того, испрашивая у Хōнэна прощение греха смертоубийства, Кумагаи был готов к тому, чтобы во искупление отрубить себе руки и ноги, но Хōнэн сказал, что непрестанного чтения будде Амиде будет достаточно.

Слева и чуть ниже Иккю стоит монахиня Тиёно (1223–1298). Дочь самурайского рода Адати, она стала первой женщиной-дзэнским мастером в Японии. Она училась у китайского мастера Усюэ Цзуйюаня (яп. Мугаку Согэн, 1226–1286) и стала наследницей его дхармы под именем Мугай Нёдай. Тиёно основала первую обитель для монахинь дзэнской школы Риндзай в Киото под названием Кэйандзи. Там хранится ее житие, рассказывающее об обстоятельствах ее просветления. Однажды она несла воду в деревянном лакированном ведерке и любовалась отражавшейся в воде луной. Внезапно дно ведра выпало, вода вылилась, луна пропала – и Тиёно просветлилась. Вот это распавшееся ведро и изобразил перед нею Хокусай.

Справа от Тиёно сидит другой монах, знаменитый поэт Сайгё (1118–1190). Он жил в то же смутное время, что и Монгаку или Рэнсё, но в отличие от них принадлежал к старой придворной знати и служил императору. Он рано разочаровался в мире и стал монахом под именем Энъи, но позже взял себе поэтический псевдоним Сайгё, под которым и прославился. Это также религиозное имя, которое означает Западное Странствие или Путешествие-на-Запад, что намекает на Западный рай будды Амиды. Сайгё был первым среди знаменитых японских поэтов-странников, в частности, он исходил северную часть острова Хонсю, что спустя несколько столетий послужило источником для вдохновения и подражания Басё. Хокусай передал страннический характер Сайгё, изобразив за спиной поэта большую дорожную шляпу. Сайгё считается основоположником литературы затворников и скитальцев (ее еще можно назвать литературой из травяной хижины – сōан бунгаку), к которой принадлежат практически все поэты на этой странице, а в особенности Кэнкō-хōси и Камо-но Тёмэй.

Справа и чуть ниже от Сайгё сидит другой поэт – Мацунага Тэйтоку (1571–1653). Он был сыном поэта в стиле рэнга и сам прославился как поэт, а еще больше как ученый-филолог. Он писал в стиле хайкай (комическая рэнга) и способствовал возвышению его до уровня высокого искусства.

В правом нижнем углу за низким столиком сидит Кэнко-хōси (он же Ёсида Кэнко,
1283?–1350), прославленный придворный и литератор, ушедший от мира и написавший «Записки от скуки» (Цурэдзурэгуса). Он оставил службу при дворе, стал монахом и поселился в келье неподалеку от столицы, где писал заметки о бренности жизни, о дружбе, красотах природы и обо всем подряд. Жанр «Записок» Кэнкō получил название дзуйхицу (букв. «следуя кисти»), т.е. свободные короткие заметки и мысли без всякого видимого плана. Собственно, Манга Хокусая в известной степени напоминает такие дзуйхицу – пестрое собрание визуальных образов. Однако и в том и в другом случае спонтанность и отсутствие единой композиции не отменяют ассоциативных связей между частями текста.

Слева от Кэнкō с бива в руках сидит другой затворник, Камо-но Тёмэй (1153/1155–1216). Как и Кэнкō, он принадлежал к старинному роду синтоистских жрецов, но в силу житейских невзгод, как личных, так и общих для того смутного времени, он обратился к буддизму, построил себе хижину и погрузился в меланхолические, но полные лирики, размышления о бренности. Эти размышления Тёмэй записал в сочинении «Ходзёки», известном в русском переводе как «Записки из кельи», ставшим, как и «Записки от скуки», классическим текстом в Японии.

Слева от Тёмэя, в левом нижнем углу сидит Басё (Мацуо Басё, 1644–1694). Самый прославленный поэт позднего средневековья, он знаменит своими трехстишиями хокку, а также странническим образом жизни. Жил он в хижине, рядом с которой росло банановое дерево (яп. басё), с листьями большими, но быстро вянущими – отсюда его псевдоним. Помимо стихов, широко известен поэтический дневник Басё «Оку-но хосомити» (в русском переводе «По тропинкам Севера») о его странствиях по стопам Сайгё. Умер Басё в дороге.

I-11-П Справа вверху две фигуры – по всей видимости, брадобрей и клиент, который, судя по выражению лица, сильно напуган предстоящей процедурой и перспективой лишения четырех волосков. Впрочем, это может быть инвалид, у которого с ногами не в порядке.



http://zerkalo-litart.com/wp-content/uploads/2011/03/4.jpg

Вверху в середине – слепой нищий с двумя палками. Вверху слева молодой монах старательно изучает какой-то текст.

Средний регистр рассказывает о разных праздниках. Справа молодая девушка играет на сямисэне. Ее изящное кимоно явно контрастирует с грубой соломенной шляпой. Это куртизанка или гейша, участвующая в новогоднем обряде изгнания птиц (ториои). Этот фольклорный по происхождению обычай зародился в деревне, где в 14-й и 15-й дни первого месяца группы исполнителей сгоняли песнями и плясками прожорливых птиц и прочую живность с полей и получали за это от крестьян скромную мзду. В веселых кварталах больших городов среди их обитательниц, многие из которых были родом из деревень, зародилась мода устраивать подобные «колядки». Потом и другие девушки стали принимать в этом участие. Они обряжались в новые платья, кокетливо водружали на голову крестьянские шляпы и ходили от дома к дому, бренча на сямисэне, напевая песенки и требуя монетки за «изгнание птиц».

Слева от девушки, в середине среднего регистра, расположены два персонажа в больших корзинообразных шляпах – один взрослый и ребенок. Они изображают кōмусō – странствующих монахов, которые играли на флейте сякухати и носили закрывавшие лица шляпы. Нередко такие шляпы надевали посетители веселых кварталов, чтобы остаться неузнанными. Слева от этой пары стремительно шагает полуголая фигура в соломенной юбочке, с веером в руке и дубиной на плече. Это сута-сута бōдзу – букв. «шаркающий поп». Известно о них немногое. Они появились ниоткуда на улицах больших городов в 1720–30-е годы, ходили практически голые, лишь опоясывались синтоистской священной веревкой со свисающими тесемками, клянчили деньги за спасение от пожаров и всех остальных напастей, пели и плясали, задирали девок и потрясали короткими булавами, похожими на жезлы синтоистских священников (а заодно на фаллос). В 20-й день десятого месяца они собирали толпы торговцев и проституток, которые приходили покаяться в грехах, особенно в тех, что были связаны с нечестным ведением бизнеса. К середине 19 в. сута-сута бōдзу практически исчезли.

Персонажи нижнего регистра также связаны с сезонными религиозными обрядами. Среди молодых горожан невысокого социального положения существовало поверье, что если обливаться ледяной водой на морозе, можно заслужить расположение богов, которые пошлют что-нибудь хорошее. Этот ритуал был связан с сута-сута бōдзу и прочими бродячими эксцентриками, но был особенно развит в практике ямабуси, горных отшельников. Часто горожане устраивали состязания по обливаниям, в результате чего некоторые умирали от переохлаждения. Человек справа, победно несущий на одном пальце пустую бадейку, вероятно, только что успешно окатил себя водою. Ребятишки вокруг радостно приветствуют удальца.

I-20-П Вверху справа три черепахи. Вверху слева длиннохвостая черепаха – символ долгой жизни. Японская поговорка гласит: «Журавль живет тысячу лет, а черепаха – десять тысяч». Она появляется во множестве сюжетов. Например, она живет в подводном дворце Царя-дракона и служит посредником между ним и миром людей. В китайской космогонии черепаха вместе со змеей охраняет северную часть Вселенной. Согласно одному из мифов о происхождении письменности, первые иероглифы были написаны на панцире огромной черпахи.



http://zerkalo-litart.com/wp-content/uploads/2011/03/5a3.jpg 

Под левой черепахой – разновидность морского окуня под названием морской ерш


(мэбару, лат. Sebastes).

Под черепахами справа летучая рыба (тоби уо).

В середине – осьминог (тако). В японском фольклоре он считается сластолюбивой бестией, охочей до ныряльщиц и прочих женщин, оказавшихся в силу тех или иных причин на морском берегу. При этом за ним водится слава умелого любовника, восполняющего своими восемью щупальцами то, что недодают женам неудачные мужья. Хокусай не раз изображал любовное соитие красавицы с осьминогом. Кроме того, в сказках осьминог считался целителем и состоял на службе у подводного Царя-дракона.

В середине слева изображены эби – креветки. Слово эби охватывает и креветок (среди которых по-английски различают shrimp и prawn – последнее означает не крупную креветку, как часто думают, а отдельную разновидность ракообразных Dendrobranchiata и Pleocyemata), и омаров, и даже раков. Судя по некоторой монументальности изображенных особей, Хокусай, может быть, имел в виду эби-омаров, хотя при всей их видимой натуралистичности, его рисунки вряд ли могут служить иллюстрациями для зоологического атласа. Эби, с их согнутыми спинами и длинными усами, напоминают стариков, а потому являются символами долгожительства. Стилизованным под иероглиф «долгожительство» изображением эби в эпоху Эдо украшали кимоно. В иероглифической записи их название буквально означает «старики моря». Старейшее население Японских островов называли «креветочными племенами» (эдзо и эбиси). Элемент «эби» входил в имена многих актеров Кабуки – Итикава Эбидзō (во времена Хокусая самым знаменитым был Итикава Дандзюрō VII, знаком которого был омар). Один из популярных веселых домов в квартале платной любви Ёсивара назывался Эбия, или Креветкин Дом. Его обитательниц по аналогии с современными им лоретками и гризетками можно было бы назвать «креветками». Наконец, омар (т.е. большой эби) был непременным новогодним украшением; его клали рядом с моти на праздничный алтарь.

Под осьминогом справа два краба (кани). Слово кани (в другом написании) означает также «храбрость» и «придворный чин», поэтому крабы ассоциируются с воинским классом. Считается, что души воинов рода Тайра, погибших в битве при заливе Данноура (1185), превратились в крабов, которые, не находя окончательного успокоения, ползают по дну.

В нижнем ряду представлены разнообразные раковины. Справа – две двустворчатые (хамагур). Считалось (по давней, от китайских даосов идущей традиции), что моллюски испускают некие миазмы, которые порождают миражи – как правило, волшебные дворцы и замки. (Можно провести ассоциацию с придворными воинами-крабами) Если быстро и аккуратно раскрыть створки раковины, то, вглядевшись, можно различить внутри миниатюрный подводный дворец Царя-дракона. Отсюда возникло выражение «ракушкин сон». Кроме того, створки раковин напоминают женский половой орган, а потому являются символом плотской любви.

Правее от раковин хамагури изображены аваби (абалоны). В дополнение к сказанному про аваби ранее (см. I-4-Л) можно добавить, что раковины аваби использовались в традиционной медицине (при головных болях и ухудшении зрения). Полоски сушеного мяса аваби (носи) служили ритуальными подношениями, в особенности военным правителям. В сочетании с цветами хризантемы они были символическими предметами в осенний праздник Большой Девятки. Их связки часто изображали на гравюрах.

II-3-Л – 4-П Этот разворот посвящен Будде, его последователям-архатам и святым монахам Китая и Японии.



http://zerkalo-litart.com/wp-content/uploads/2011/03/7-714x1024.jpg

Справа вверху открывает страницу Будда Шакьямуни (яп. Сяка), сходящий с горы. Популярный в живописи иконографический мотив схождения с горы возник в Китае в 13 в. среди художников, близких к Чань (Дзэн) буддизму. В нем подчеркивается не божественно-трансцендентный и величаво-неизменный в своей запредельности характер Будды, присущий традиционным школам буддизма, а состояние человека в момент осознания им перехода от одной стадии жизни к другой. Согласно легендам, Будда провел в горах шесть лет, изнуряя себя аскезой, но так и не снискал просветления. В какой-то момент он понял, что путь одинокого аскета не ведет к проникновению в свою природу и пониманию своего места в мире. И Будда решил вернуться в дольний мир. Само по себе это решение было просветлением и потому трактовалось дзэнскими художниками как мгновение после сатори, когда момент истины влечет обратно, в трудный мир, к полноте жизни. Интересно, что Будда ступает медленно, осторожно и словно нерешительно. На самом деле он погружен в себя, в переживание нового душевного опыта. А развевающиеся впереди него складки одежды намекают на слегка подгоняющий его попутный ветер.

Слева от Будды сидит один из архатов (яп. ракан) – учеников, святых подвижников. Число ближайших традиционно равно шестнадцати. Их список из сутры «Хōдзюки», переведенной Хуаньцзанем (602–664), стал популярен в Китае, а затем в Японии. К личному имени каждого прибавляли титул сондзя (святой потомок), а вокруг головы рисовали нимб.

Хаттара-сондзя (иначе Бадара от санскр. Бхадра) обычно изображался со своим ручным тигром. Суковатый посох и каменистое седалище – другие иконографические признаки Хаттары.

Здесь уместно перейти на левую половину разворота, поскольку там в верхней части присутствуют три других архата. Имя архата справа – Тюдахантака-сондзя (санск. Чудапантака). Его изображали с атрибутом наставника – мухобойкой хоссу.

В центре сидит на скале Накасайна-сондзя (санскр. Нагасена). Его легко опознать по чаше в руках, из которой фонтаном бьет вода, поднятая его магической силой. В буддийских сказаниях Нагасене приписывается роль наставника греческого царя Менандра (Милинда в индийском варианте), который задавал вопросы о сущности буддизма. Этого архата нередко изображали на цубах.

Слева сидит архат Хацуратася-сондзя (санскр. Бхарадраджа). Он входил в число четырех самых первых учеников Будды, был силен в искусстве врачевания и обладал магическими способностями. Будде приходилось увещевать его за неправомерное их использование, а также за не подобающий святому интерес к женщинам. Хацуратася, более известное имя которого – Биндзуру (от санскр. Пиндола), даже был исключен из ближайшего круга учеников и вынужден постоянно скитаться. Статуи его, в отличие от других пятнадцати архатов, помещают в Японии вне стен храмов. Тем не менее на японской земле он стал самым любимым из всех шестнадцати. Статуям его приписывают целительные свойства: если сначала потереть часть статуи, соответствующую части тела, которая болит, а потом потереть эту самую часть, то болезнь должна пройти. Биндзуру также считают покровителем маленьких детей, в силу чего на его статуи часто повязывают красные переднички, а на голову водружают детские шапочки. В картинах – и Хокусай не отошел от этой традиции – Биндзуру изображают сидящим на камне с магической палкой, своего рода скипетром.

http://zerkalo-litart.com/wp-content/uploads/2011/03/6-725x1024.jpg

В нижней части разворота помещены святые монахи рангом пониже и происхождением поближе.

Справа (под Буддой) перед маленьким алтарем сидит монах Райгō (1002/04–1084) из храма Ондзёдзи (он же Миидэра) секты Тэндай. Согласно легенде (переданной в «Хэйкэ-моногатари»), он вымолил сына для императора Сиракава (1053–1129), чья жена долго была бесплодной, и на радостях император пообещал исполнить любое желание Райгō. Тот попросил разрешения установить в его храме особую платформу для церемоний. Император опечалился, поскольку такую платформу было разрешено иметь только монахам храма Энрякудзи на горе Хиэй – они же отличались сугубой воинственностью и могли запросто спалить дворец, разгневавшись за покушение на их исключительность. Боясь последствий, Сиракава отказал. Гнев обуял Райгō. Он затворился в своей келье и уморил себя голодом. Вскоре после этого умер и маленький сын императора, а еще некоторое время спустя дворец и монастырь ненавистных монахов из Энрякудзи заполонили тысячи крыс, ведомых мстительным духом Райгō – который, в образе крысы, сожрал святые книги своих обидчиков и много другого имущества. Хокусай изобразил его выделывающим магические манипуляции, а перед алтарем уже снуют черные крысы…

Слева от Райгō сидит еще один злобный и мстительный священнослужитель Наруками. Его история рассказана в пьесе Кабуки «Наруками Фудō Китаяма дзакура», что можно приблизительно перевести как «Наруками, бог Фудō и сакура горы Китаяма», впервые поставленной в 1742 году, но основанной на старых преданиях. Наруками жил отшельником близ водопада, неподалеку от столицы. Обидевшись за что-то на императорский двор, он своими чарами заточил дождевого дракона в озерце под водопадом, и в стране наступила жестокая засуха. Тогда император послал принцессу Кумотаэма-химэ соблазнить отшельника и вызволить дракона. Наруками не хотел ее пускать, но она разжалобила его, сказав, что принесла постирать одежды покойного мужа, а во всей столице воды не осталось. Во время стирки (Наруками допустил ее к озерцу с запертым в глубине драконом) она рассказывала занятные истории о своей жизни с мужем, в том числе сексуальной. Отшельник возгорел желанием и потерял сознание. Принцесса привела его в чувство, сделав искусственное дыхание уста в уста. Наруками ожил, но вспомнил, что из-за сходных историй некоторые подвижники лишались святости и магических сил (см. историю Пиндолы-Биндзуру выше) и тут же хотел прогнать принцессу. Таэма умолила его разрешить ей остаться и пожаловалась на сильную боль в груди, снять которую мог только массаж. Наивный мизантроп засунул руки под ее кимоно и стал растирать, но, найдя груди, потерял голову. Красавица только этого и ждала и предложила ему выпить для полноты ощущений. Первая в его жизни чарка сакэ развязала Наруками язык, и он похвастался, что запер дождевого дракона в озере, а выпустить его оттуда можно, только развязав священную веревку-оберег симэнава, протянутую поперек водопада. Потом у болтливого Наруками язык стал заплетаться, и пьяный старец заснул. Принцесса перерезала веревку, дракон с громом и молниями вылетел на волю, и пролился дождь. Когда Наруками проспался и не нашел ни девушки, ни дракона, он побагровел от ярости (на сцене актер быстро переодевался в соответствующего цвета костюм) и превратился в бога грома. В своем рисунке Хокусай дал всего несколько скупых атрибутов – веревку симэнава поперек водопада и колокольчик рэй с зубьями ваджры в верхней части, помогавший во время заклинаний.

В нижней левой части разворота помещена сцена, близко связанная с Наруками. Некий монах стоит, воздев руки перед густыми черными вихрями. Это бонза Хōссō, об истории которого рассказывает пьеса театра Нō «Райдэн» («Бог Громовик»). Источником ее послужили запись в исторической хронике «Тайхэйки» («Сказание о великом мире», гл. 12), а также древние предания об основании храма Китано Тэндзин. Основание этого храма было связано с попыткой ублаготворения мстительного духа Сугавары Митидзанэ (845–903), оклеветанного и сосланного придворного и поэта. После его смерти на далеком острове, во дворце и повсюду в стране в течение девяноста лет происходили различные катаклизмы, из-за чего Митидзанэ посмертно последовательно повышали в чинах, покуда не обожествили под именем Тэндзин в качестве бога поэзии и учености. Святой Хōссō сыграл решающую роль в превращении духа Митидзанэ из злобного громовика в благого покровителя поэтов и учащихся. В пьесе Хōссō смело обращается к сгустившимся вокруг дворца враждебным вихрям, в которых мелькает верхом на небольшом драконе Митидзанэ-Райдэн, и отчитывает неспокойный дух, говоря, что тот ведет себя неподобающе. Громовик посылает из туч множество молний, Хōссō ловко уворачивается, перебегая с места на место, и пораженный неуязвимостью святого бог грома смиряется и превращается в бога поэзии.

Справа от Хōссō в идентичной позе изображен Кукай (он же Кобō-дайси, 774–834), святой основатель секты Сингон, чудотворец и великий каллиграф. Здесь он усмиряет пламя, объявшее дерево.

II-7-Л На этом развороте представлено многообразие занятий, связанных с обрядами и праздниками, преимущественно первыми весенними. Вверху справа стоит, путаясь в длинных хакама, придворный. Рядом с ним разбрасывает бобы другой персонаж в хакама. Он исполняет обряд очищения сэцубун – буквально «разделение сезонов». Обычно имеется в виду разделение зимы и весны, а поскольку по лунному календарю Новый год начинался с весны, то традиционно этот обряд устраивали в последний день старого года. Основная часть ритуала – это собственно разбрасывание жареных соевых бобов. Исполняет его мужчина, родившийся в соответствующем знаку зодиака году, или глава дома. Разбрасывая, надо приговаривать: «Они-ва сото, фуку-ва ути» («Черти вон, счастье в дом»).

http://zerkalo-litart.com/wp-content/uploads/2011/03/10-725x1024.jpg

Со счастьем (фуку) ассоциируется картинка, расположенная непосредственно под разбрасывателем бобов: мужчина, надписывающий амбарные книги, которые называются дайфукутё (букв. «книги большого счастья»). Это название можно прочесть на книжке, находящейся ниже еще не надписанной стопки. Разбрасываемые бобы, кстати, назывались «бобами счастья» (фукумамэ). Рядом с писцом его помощник растирает палочку туши. Процедуру надписывания новых счетных книг можно также отнести к Новому году.

Со счастьем (или прибытком) могут ассоциироваться и окружающие персонажи – мальчик с мешком за плечами, разносчик с ящиком за спиной, служка с фуросики, сопровождающий священника. Женщина с веером поджаривает на жаровне моти.

Мужчина внизу справа готовит стружку из полосатого тунца (иногда его называют скумбрией – кэдзурибуси, лат. Katsuwonus pelamus, англ. Bonito). Стружки из сухой копченой рыбы использовались для приготовления разных супов, например, мисо, и соусов. Их строгали при помощи кэдзурики – инструмента, представляющего собой перевернутый рубанок с ящиком для стружек под ним.

Процесс строгания–разрезания–разрубания продолжает группа левее строгальщика рыбных стружек. Колоды, на которые замахнулся человек с топором – это кагами моти, или новогодние «зеркальные моти». Поскольку рубщик исполняет праздничный ритуал, он изображен в отменно неудобных шароварах хакама. Кагами моти представляют собой два сильно сплюснутых колобка, положенные один на другой. Считается, что они символизируют уходящий и наступающий годы, а также инь и ян, а еще Солнце и Луну. Перед Новым годом их помещают на домашний синтоистский алтарь и венчают диким горьким апельсином дайдай (это название омонимично слову «поколения»). В одиннадцатый день первого месяца нового года (сейчас это обычно делают во второе воскресенье января) совершали ритуал «раскрытия зеркала» (кагами бираки) – при помощи топора, как изобразил Хокусай. Зачерствевшие до окаменения моти после этого поедают. С конца 19 века во многих школах воинских искусств с обряда разламывания и поедания моти начинают первые тренировки в новом году.

II-27-Л От летающих насекомых Хокусай плавно переходит к летающим грызунам и саблезубым. Как это ни покажется странным, летают на этой странице все, хотя птицы здесь нет ни одной.



http://zerkalo-litart.com/wp-content/uploads/2011/03/11-717x1024.jpg

Вверху справа изображена белка летяга, да не простая, а «японская гигантская» (мусасаби, Petaurista leucogenys). Достигают такие белки 50 см в длину плюс 40 см хвост. При весе до 1,5 кг они могут планировать на расстояние в 150 м. Их сексуальная жизнь отличается интересными особенностями: самцы сражаются за белочку, и победитель после успешного полового акта выделяет дополнительно к сперме особый клейкий продукт, который густеет и запечатывает соответствующее отверстие, не давая возможности другим самцам повторить опыт. Вполне вероятно, что Хокусай почерпнул информацию об этой белке не только из живой природы, но и из книги ученого и художника по имени Торияма Сэкиэн (1712–1788), который написал несколько томов о всяких необычных созданиях. История о белковидном летающем монстре Нобусума фигурирует во втором томе его «Продолжения иллюстрированных историй про сто монстров от древности до наших дней» («Кондзяку гадзу дзоку хякки», ок. 1781).

Вверху слева мы видим пять летучих мышей (кōмори). Это число вряд ли случайно: летучие мыши в Китае и Японии имели скорее положительные коннотации, нежели отрицательные. В частности, древние даосы считали, что, повисая вниз головой, эти создания аккумулируют таким образом живительную силу, приливающую к голове, и становятся бессмертными. Кроме того, во втором иероглифе правая часть означает «счастье». Соответственно, изображение пяти летучих мышей означает Пять благословений: здоровье, богатство, добродетель, долгожительство и достойную смерть от естественных причин.

Справа под летягой стоит на задних лапах и хвосте куница (тэн). Этот никак не отмеченный в мифологии зверь как будто поднял лапу, чтобы защититься от летящего навстречу ему ветряного барсука. Именно так (фури) называется существо слева от куницы. О нем известно из книг того же Ториямы Сэкиэна и других собраний историй про бесов и монстров, вроде антологии «Мешок с ушами» (Мими фукуро). Ветряной барсук жил в горных районах Китая, телом напоминал обезьяну, а размером – енота. Имел красные глаза, темную шкуру в пятнах, как у леопарда, короткий хвост и волосатый нос.Вел ночной образ жизни, ел пауков, порхал с дерева на дерево, а при хорошем ветре мог планировать с горы на гору. Если его ловили, вел себя застенчиво-пугливо и робкими манерами вызывал симпатию.

Не таков характер у тупомордой бестии внизу слева. Это камаитати, букв. ласка с серпами. Этот зверь носился в порывах буйного ветра, полосовал одежду и наносил порезы на коже. Возможно, идея о такой твари зародилась как олицетворение секущего ураганного ветра. Со временем проделкам этой вооруженной ласки стали приписывать все неожиданные порезы или царапины необъяснимого (или неприличного) происхождения, равно как и прорези на одежде или порванный ремешок сандалии.

Наконец, два крылатых существа со странно обобщенными формами – это каменные ласточки (сэкиэн). Упоминания о них восходят к старинным китайским легендам. Например, в книге-энциклопедии «Юсюэ цюн Линь» («Наставление для детей князя Линя», предисловие ок. 1760) говорится: «Когда поднимается ветер, с горы Линлин слетают каменные ласточки». Поверий и преданий о них практически нет. Несомненно,   поместив изображение каменных ласточек в конец страницы, где многие летающие монстры очевидно заимствованы из книг Сэкиэна, Хокусай воздал своеобразный оммаж этому автору – имя его переводится буквально как Каменная Ласточка.

III-14-Л – 15-П На этом развороте показаны не просто разнообразные уродцы, а жители дальних стран. Представлял ли Хокусай иностранцев именно такими – если и да, то все-таки не всех. Но что в заморских краях бывают всяческие монстры, наверняка верил вместе со своими современниками. В этих изображениях он вдохновлялся картинками и описаниями из многотомной (81 выпуск) энциклопедии «Вакан сансай дзуэ», которую тридцать лет (1685–1715) составлял осакский ученый Тэрадзима Рёан, и в которой упомянуто 177 иностранных земель, населенных человекообразными уродцами.

http://zerkalo-litart.com/wp-content/uploads/2011/03/122.jpg 

Вверху справа сидит Сэнкё (сверленая грудь). Живет он в стране, где богатые и знатные вывели особую породу слуг с дыркой в груди. В эту дырку слуги продевают шест и носят своих господ в подвешенном на шесте портшезе.

Вверху слева летит – с головой отдельно на веревочке (или тонкой шее) Хитобан (букв. дикарь с летающей головой). Согласно энциклопедии, летают у него также руки – по ночам, когда он закрывает свои глаза без зрачков. Живет такой монстр в стране Дайдзяба.

Под Хитобаном стоят две маленькие фигурки – это пигмеи (кобито – маленькие люди). Ростом они чуть больше 20 сантиметров и перемещаются обычно группами, чтобы сообща обороняться от журавлей, которые считают этих человечков отменным лакомством и подхватывают их клювом на лету. Вряд ли Хокусай знал о гераномахии – войне пигмеев с журавлями из древнегреческих мифов (впрочем, там пигмеи верхом на куропатках сами нападали и разбивали журавлиные яйца).

Под просверленным Сэнкё сидит трехглавец Сансю, хотя у него скорее три лица, нежели три головы.

Слева в среднем регистре сидит псоглавец из Собачьей страны (кукоку). Жены их выглядели как нормальные женщины – такая как раз стоит перед псоглавцем.

Справа большую часть страницы по вертикали занимает Асинага – Длинноног. Живут длинноногие по соседству с длиннорукими и часто с ними объединяются – носят на плечах, в результате чего длина пары ног соответствует длине пары рук.

Слева от Асинаги – Тёдзидзё. В руках он держит не концы полотенца, накинутого на плечи, а свои длинные уши, ибо так он и зовется – Длинноух.

Слева в середине – два непоименованных существа, живущие в тесной землянке.

Справа внизу идет, потупив взор, вполне нормальный с виду человек. Ненормальное в нем то, что в его стране люди не умеют радоваться и вечно грустят. Так он и прозывается – Скорбец (сё).

Внизу в середине стоит на своей одной ноге Дзёри – из породы одноногих и одноруких.

Слева от него сидит разрисованный Бунсин (букв. Узорчатое тело), или попросту татуированный.

На левой стороне разворота стоит с луком дикарь в юбочке из соломы. Стрела его нацелена прямо в голову сидящего перед ним. Между ними надпись: 晏陀蠻. Читается это Андабан (кит. аньтомань) – в чем вполне узнаются Андаманские острова. Описаны они были еще в 13 в. в книге «Чжуфань чжи» («Записки об иностранных обитателях», 1225) автора Чжао Жугуа, чиновника управы морских дел провинции Фуцзян.

Перед сидящим андаманцем стоит на заплетающихся ногах веселый Кōкэй. Он не пьян – просто в его стране у всех ноги такие.

Слева вверху стоит с мотыгой на плече хвостатый Гэкибоку. Мотыгой он копает ямку, куда зарывает свой хвост, но тот все равно скоро отрастает.

В середине в среднем регистре есть еще один лучник – с большим глазом на затылке. Фамилия его Кōган, что переводится как Задний Глаз.

В середине справа – клювоносый и крылатый Умин (букв. Летающий народ).

Рядом с Умином сидит устрашающего вида Муфуку – Безбрюхий. Вместо отсутствующего живота Хокусай нарисовал ему какое-то вздутие в области паха. Перед ним сидит его еще более страшный соплеменник.

В правом нижнем углу стоит с копьем Сансин – Троетелец с тремя торсами и тремя комплектами конечностей при одной голове.

Слева от него бежит и сам себя палочкой погоняет непарнокопытный Тэйрэй – человек с лошадиными ногами.



Завершает страницу иностранцев-монстров Длиннорук Тэнага (букв. Длинные локти). В последующих выпусках Манга Хокусай покажет их симбиоз с Длинноногом.
скачать файл



Смотрите также:
Все знают, что Хокусай (1760-1849) самый главный японский художник
297.6kb.
Александра Массарского знают все. Но не все об этом знают. Сложно? Давайте разберемся
88.28kb.
Занятие контрастов. Воспитатель
31.31kb.
Самый главный тезис, который мне хотелось бы вам сказать, что в политике не происходит ничего нового. Новые поколения людей входят в жизнь, и для них всё происходит заново
109.71kb.
Задачки на смекалку
49.74kb.
Санктуарий. Ничем не примечательный байкерский бар никогда не привлекал случайных прохожих, и только самый смелый и грозный байкер мог решиться посетить подобное заведение
61.91kb.
«Учет труда и его оплаты» Задание Составить табель учета рабочего времени
28.32kb.
Протоиерей Лев Лебедев, о мастерах и маргаритах
128.7kb.
Люби меня по-французски Как будто ты самый нежный За все, что было так рано Тебя мне так не хватало Бесконечность одиноких темных лестниц в городе чужом Где та улица Хорошо, что ты не слышал моих песен и не видел никогда моего лица
9.28kb.
Майю Плисецкую в России знают все. Даже те, кто никогда в жизни не был на балете и никогда на него не пойдет. Потому что Плисецкая это не только балерина, это символ красивой женщины, успеха, таланта
22.45kb.
К черту всё! Берись и делай!
882.08kb.
Вот так и живем…
43.02kb.